Кое-что о сказочниках и сказках Екатеринбургского уезда Пермской губернии

II

Сказочницы. Ломтев как тип сказочника и его отношение к сказке. Сказки Ломтева старые и новые; герои их; вопрос об авторстве одной сказки. Тип сказочника Савруллина. Тип Глухова; попурри из сказок. Тип Шешнева: окаменение сказки.

 

Русские сказки в Екатеринбургском уезде я записывал от пятнадцати лиц. Это были все мужчины. Случилось так не потому, чтобы в Пермской губернии не было женщин-сказочниц. Напротив, мне, известны имена двух выдающихся местных сказочниц: Панихи из Метлина и NN (имя я теперь забыл) из Серебрянского завода. Но обе эти сказочницы скончались задолго до моей поездки в Пермскую губернию за сказками; а с другими местными сказочницами, при всем моем к тому старании, мне не удалось познакомиться. Приезжему человеку нелегко записывать сказки и от мужчин; немало нужно времени и требуются особые благоприятные условия, чтобы рассеять всякие сомнения и вызвать полное доверие рассказчика. Женщины же относятся, конечно, еще с большим недоверием ( Точнее, может быть, было бы сказать: стыдливостью, застенчивостью, которая не позволяет сказать лишнего слова с незнакомым мужчиной. ) к заезжему человеку; да и женщины-сказочницы реже получают известность в околотке, без чего постороннему человеку трудно узнать об их познаниях в данном деле. Сказать и то, что сказочниц в Екатеринбургском уезде несравненно менее, нежели сказочников; маленьким детям теперь здесь сказки о животных не рассказываются, а читаются по книжке — читают отцы, матери, а еще чаще братья и сестры.

Из пятнадцати человек, от коих я записывал сказки, мне сравнительно лучше знакомы трое — Ломтев, Савруллин и Глухов. Ближе познакомиться с прочими мне не довелось, так как всякого рода лишние расспросы могли только вызвать с их стороны недоверие ( В 1908-м году, когда я записывал сказки, в Пермской губернии была еще очень свежа память о событиях 1905-го года, когда, под влиянием прибывших откуда-то агитаторов, заводские рабочие позволили себе некоторые вольности, за что вскоре жестоко поплатились. На этой почве произошел у меня комический случай с моим ямщиком, сказочником Цыплятниковым (см. с. 284) ). При всем том для меня с достаточною определенностью выяснились четыре главных типа среди современных пермских сказочников. На этих типах, особенно же на отношении их к сказкам, я и позволю себе остановиться здесь поподробнее.

Тип, представителем коего является мой главный сказочник А. Д. Ломтев, теперь, по-видимому, уже очень редок. Ломтев относится к сказкам весьма серьезно. Мелкие рассказы и бытовые анекдоты (в жанре Савруллина) он никогда не назовет сказками, а пренебрежительно — «побасёнками». Не любит он также сказок, в коих «много брязгу» (неприличного), и «Микулу шута» (с. 163—167) рассказал мне лишь под веселую руку, да и то с извинениями: эта де сказка — «только мужикам ржать» (хохотать). Легенду о чудесном куме-ангеле и о враче (с. 139—143) он также не причисляет к собственно сказкам, и назвал ее мне «побывальшинкой», то есть былью. Настоящими сказками Ломтев считает только те, в которых подробно рассказывается о чудесных подвигах богатырей. Знанием таких именно сказок Ломтев гордится. Если в сказке нет настоящих богатырей, то должны быть, по крайней мере, цари, короли, генералы и вообще высокие лица: иначе сказка будет «мужицкою».

Обладая даром изобретательности, Ломтев рисует содержание сказки с большими подробностями бытового характера, привнося в эти подробности, по-видимому, немало отсебятины. Именам действующих лиц большого значения не придает: Иван и Марфа являются в его сказках как бы нарицательными именами; любит также знакомые ему купеческие фамилии: Рязанцев, Милютин, Варегин. Ломтев не постеснялся перенести имя героя известной лубочной сказки Францель на героя своей сказки «Рога». Но изменить основу, остов сказки Ломтев считает своего рода преступлением ( Единственное исключение — замена в сказке о царевне-лягушке героини лягушки старушкой (с. 156). Сделанная, очевидно, в целях реализма, замена эта, однако же, нисколько не изменила общего хода и содержания сказки: все осталось на своем месте ), и всегда весьма точно придерживается того самого хода событий, с каким он когда-то усвоил данную сказку. В каждой своей сказке Ломтев видит стройное целое и дорожит этой цельностью сказки, то есть свято хранит традицию, меняя и дополняя лишь мелкие бытовые детали.

Не путая и не комкая в одну кучу разных сказочных сюжетов, не впадая ни в скоморошество (балагурство), ни в противоположную крайность скучного прозаика, — Ломтев является, по моему мнению, представителем того, к сожалению, отживающего теперь свой век типа сказочников, благодаря коим до сих пор сохраняются в народе традиционные сказки в более или менее чистом виде.

Из 27-и напечатанных мною ниже сказок Ломтева две — легенды (№.№ 15 и 25), в шести сказках преобладают бытовые черты над волшебными (№№ 8, 11, 14, 17, 21 и 26), а в 19-ти прочих сказках преобладают волшебные черты над бытовыми. Эти последние могут быть подразделены на два разряда: в одних сказках герой от природы наделен богатырскою силою, при помощи коей он и совершает свои подвиги (№№ 2, 7, 9, 16, 18, 22 и 27), в других сказках герой — обыкновенный слабый смертный, и свои подвиги он совершает с помощью разных волшебных предметов, с помощью сверхъестественных лиц или даже—хитростью (№№ 1, 3, 4, 5, 6, 10, 12, 13, 19, 20, 23 24; хитрость в № 13 и 20).

Сказка «Ювашка белая рубашка» (№ 9) носит чисто мифологическую окраску: у царя нет небесных светил — солнца, луны и звезд; их достает ему богатырь слуга Ювашка, причем светила оказываются в карманах у двенадцатиголового змея, убитого героем. Весьма близкая к этой сказка записана в 1890-м году в Тамбовской губернии (см. ниже с. 411), где только герой носит другое имя: Иван Запрутский. Мотив о похищении небесных светил нечистою силою известен в фольклоре весьма многих народов земного шара, в том числе и русского народа. При всем том, мы склонны думать, что данная сказка в сущности своей совсем не мифологическая; думаю, что светила небесные могли явиться тут на месте прежних личных имен вроде Луна, Звезда, Полуночка. Одно из главных оснований к тому — отсутствие данного мотива в старых записях русских сказок. Предоставляя другим разрешение сложного вопроса о первоначальном смысле этой сказки, замечу однако, что и в другой сказке Ломтева не только дочь бабы-Яги, но и пьяница превращается в звезду и летит на небо за звездой — дочерью Яги (ср. с этими звездочета в № 77-м сказок Афанасьева: «Иван Быкович»).

Из волшебных предметов в сказках Ломтева чаще всего встречается кольцо: при перебрасываньи его с руки на руку являются слуги (№№ 12, 22 и 24), старушка делается молодою (№ 19), а от наложения перстня вместе с перчаткой разорвало чудовища (№ 2); затем следуют ягоды, от съедения коих делаешься то рогатым, то стариком, то красавцем (№№ 3, 18, 23); живая вода (№№ 4, 7, 27), ковер-самолет (№№ 3, 4). Роль скатерти-самобранки играют бутылки — одногорлая, двугорлая и трехгорлая (№ 6). От наложения перчатки разорвало чудовища (№ 2), золотою кистью герой оборачивает людей в жеребцов и кобыл (№3), из кремня и плашки выходят слуги (№ 4), сабля и ремень, данные небесным старцем, сообщают герою богатырскую силу (№ 5), из дудочки и трости выходят солдаты (№№ 5 и 23), три цветочка оживляют умершего неестественною смертью (№ 14), клубочек показывает дорогу (№ 19), меч-самосек (№ 19), кошелек-самотряс и кафтанчик-невидимка (№ 23).

Бои богатырей между собою, а также с Идолищами и другими Чудовищами, равно как превращения героев в разных животных и птиц (см. указатель под словом превращение) — весьма часты в сказках Ломтева. Мотив благодарного животного не принадлежит к числу любимых; Могут-птица, лев и вещий конь помогают герою за оказанную им услугу, зять Воробей — по родству (№ 6), конь Петра-королевича (№ 10), равно как и козел, лошадь и корова Ивана купеческого сына (№ 4) — вследствие простого дарения.

Герои сказок Ломтева принадлежат главнейше к трем сословиям: царскому, купеческому и крестьянскому; царевичей (и королевичей) семеро, купеческих сыновей шесть. Напротив, героев-солдат только трое, и те лишь в бытовых сказках и в легенде. Героев из среды духовенства совсем нет, и только весьма второстепенную роль играет священник в легенде «Солдат и Смерть» (причем получает нотацию за любостяжание), да еще в бытовой сказке «Микула шут» поп оказывается одураченным вследствие своей любви к шуткам. Сказок о ворах нет совсем.

Четыре бытовых сказки Ломтева носят все признаки новейшего происхождения, причем варианты их мне нигде не встретились. Из этих сказок создание или, по крайней мере, переделку двух (№№ 11 и 14) нужно приписать солдатской фантазии и одну (№ 17) — фантазии какого-нибудь интеллигентного каторжника. Основной сюжет этих новых сказок сходен с обычным содержанием старинных сказок Ломтева: скромный герой, при его видимом ничтожестве, достигает в результате различных приключений королевского престола или чего-нибудь в этом роде. В сказке о Варегине (№ 14) этот мотив осложнен еще новым — местью героя своей первой жене-изменнице.

Сказка нового пошиба «Рязанцев с Милютиным» (№ 8) имеет сходный мотив: подвиги (в новом стиле) жениха, кончающиеся женитьбой его на первоначально намеченной невесте. Главные действующие лица здесь из купеческого сословия, и герой женится в сущности на ровне, на близкой подруге своего детства, но перед женитьбой он опускался «на дно», и это обстоятельство делает их брак неравным. Оригинальна в этой сказке пестрота ее элементов: тут и сказочная тема «Сосватанные дети», и нечто вроде былинного Садко, и чудесные слуги из карты пикового валета, и даже чин чуть ли не гоголевского «городничина». Все это в сильной степени сдобрено бытовыми подробностями из новейшего культурного быта. При всем том я никак не могу признать эту сказку созданием (или хотя бы переделкою) интеллигентного, книжного человека: в основе сказки лежит чисто народное (совершенно чуждое интеллигентам) воззрение на нечистую силу, которая, раз оказав человеку услугу, требует от этого человека работы, поручений, а не получая новой работы, мучит и морит своего повелителя. На этой основе довольно удачно сведено в одно стройное целое все пестрое разнообразие своеобразных элементов и подробностей рассматриваемой сказки: отец героя погибает от своих подчиненных, нечистых духов, услугами коих он не захотел пользоваться; а сын, опустившись было «на дно», с помощью тех же самых духов быстро достигает высокого чина и своеобразно женится на сосватанной ему отцом еще до рождения невесте, предварительно грубо и некрасиво отомстив этой последней.

В авторстве этой своеобразной сказки я склонен заподозрить самого Ломтева, который легко мог соединить в одно целое разнородные элементы, позаимствованные им с разных сторон. И это тем более, что купеческий быт, из коего взята данная сказка, — любимый Ломтевым и более ему знакомый ( Недаром же даже Илья Муромец в сказке Ломтева служит одно время приказчиком у купца (с. 144)! ). Однако сам Ломтев не дает мне решительно никаких оснований к тому. Ломтев вообще отрицает свое участие не только в создании новых сказок или отдельных сказочных эпизодов, но даже и в простой переделке их. По словам Ломтева, все решительно сказки выслушаны им от других лиц. Часто он мне говорил также, что та или иная его сказка «из книжки», и в этом уверении я не мог не видеть желания Ломтева похвалить данную сказку ( Ср. с этим отмеченное Н. Е. Ончуковым желание сказочников, чтобы их сказка сходила на книжную (Ончуков Н. Е. Северные сказки. СПб., 1908. С. XV (Зап. Рус. геогр. о-ва по отд-нию этнографии; Т. 33)). ) Ломтев уверял меня, что теперь нет ни одной хорошей сказки, которой бы не

было в книжках.

В этих отзывах Ломтева сказалось прежде всего преклонение безграмотного человека перед книгой и перед грамотностью. Ломтев рассказывал мне про себя, что иной раз он возьмет в руки книгу своей дочери или внука и начнет сказывать свою сказку, как бы читая ее по книге: другие думают, что слушают чтение грамотея, а у Ломтева и книга взята вверх ногами. Такие случаи весьма тешили нашего старца, которому, видимо, очень хотелось быть грамотным. Кроме того, полуграмотный сват Ломтева, также сказочник, Медведев, держится того же мнения: все теперешние сказки «из книжки». А это мнение бывалого и грамотного человека не могло не импонировать безграмотному домоседу Ломтеву.


Другой тип сказочников, представителем коего может быть Савруллин, являет собою полную противоположность Ломтеву. Это собственно не сказочник, а балагур, шутник, весельчак. Взгляд его на сказки очень несерьезный, если не сказать более — легкомысленный. Любимый жанр Савруллина — короткие бытовые рассказы-анекдоты, особенно о ворах, плутах и обманщиках. Изложение он считает важнее содержания. Но в изложении он обнаруживает крайнее пристрастие к рифме, к дешевому остроумию, чем окончательно портит свои сказки. Тон и стиль раешника, рифма, частые отклонения в сторону, нередко заключающие в себе сатирическое сравнение действующих лиц сказки со слушателями и их соседями, и т. п. — вот частные черты балагурства Савруллина. Вполне серьезной, торжественной (как у Ломтева) сказки Савруллин совсем не понимает: он ищет в сказке только веселья, шутки, юмора.

Отношение Савруллина к сказочному преданию весьма резко проявилось в переделке им сказки о царевне-лягушке (№ 28). Вместо обычного царевича героем сказки оказался полудурачок Ипат, который поехал сватать невесту в лодке по болоту, так как отец не дал ему лошади. Конкурс хозяйственных работ трех снох заменен местным свадебным обычаем печенья новобрачною пирогов на второй день свадьбы. Конец смехотворный: лягушка-невеста вывалилась из худого кузова саней. В погоне за рифмой в начале сказки приплетены ни к селу ни к городу «триста лопат», «пристав» и многое другое в этом роде.

Чисто волшебную сказку Савруллин попытался превратить в чисто бытовую: вклеил в сказку описание местных свадебных обрядов и много других бытовых подробностей: героя превратил в идиота — конечно, в погоне за видимою правдоподобностью. В результате — сказка совершенно искажена и сделалась почти неузнаваемою.

Сказки Савруллина вообще плохи. Но сказочники вроде Савруллина для нашего времени типичнее, нежели Ломтевы. И между прочим для того, чтобы читатель не получил ложное (слишком выгодное) впечатление о современном состоянии сказки в народе, я ниже печатаю целую половину всего того, что записал от Савруллина.

В бытовых сказках Савруллин оказывается несколько более на своем месте. Некоторые из его бытовых рассказов — недурные этнографические картинки (№ 39, 37). Рассказ «Иван Купцов» (№ 39) верно отражает чисто местную, Уральскую, жизнь, и едва ли не создан самим Савруллиным (быть может, списан с действительных событий?). Будучи сочинителем, Савруллин однако же предпочитает готовые сказки своим измышлениям. Бытовой рассказ «Новая изба и черемисин» (№ 35) не мог быть им выдуман, так как сам Савруллин среди черемис никогда не жил; рассказ этот создан, вероятно, солдатом — уроженцем Казанской, Уфимской или Вятской губернии, где живут черемисы. Быт черемис отразился в этой сказке, по-видимому, верно.

Герои напечатанных мною сказок Савруллина довольно однообразны: шесть сказок (№№ 30—32, 37—39) посвящены похождениям воров и три (№ 33, 34, 35) — солдат. Герой сказки № 36 — обманщик. Одна сказка (№ 29) — легенда и одна (№ 28) — переделка волшебной сказки. Можно думать, что две последние сказки выслушаны Савруллиным от старухи Панихи из Метлина, а прочие — принесены им с военной службы.


Представителем третьего типа известных мне сказочников является М. О. Глухов. Цель его сказок — тоже занимательность, как и у балагуров вроде Савруллина. Но эта занимательность достигается им не балагурством, не рифмами и раешничеством, а иначе: рассказчик подбирает разные, более занимательные сюжеты и анекдоты из многих бытовых сказок и нанизывает их в одну длинную цепь, так что получается как бы бесконечная хроника о похождениях героя, коего рассказчик иногда отожествляет с самим собою (ср. № 49).

Образец такого попурри из разных сказок можно видеть в сказке Глухова «Вор Ванька» (№ 50), которая представляет собою механическое, в порядке последовательности во времени, сцепление четырех разных сюжетов: 1) ловкий вор, 2) знахарь, 3) мудрые ответы или беспечальный монастырь и 4) небылица. В другой сказке о воре, рассказанной мне Шешневым-сыном (№ 47), соединены в одно место, также в хронологическом порядке, два разных сюжета: 1) вор и 2) поп и работник.

Башкирский сказочник солдат Каримов, рассказывавший мне русские сказки на ломаном русском языке, принадлежит к этому же самому типу сказочников: также склонен выдергивать из разных сказок сюжетцы поинтереснее и нанизывать их в одну длинную цепь. Его сказка о солдате Петровском (с. 347—348) представляет собою сцепление трех разных сказочных сюжетов: 1) бесстрашный солдат, пугающий разбойников мнимым своим людоедством, 2) солдат пускает упыря в могилу под условием открытия средства для излечения заколдованной тем новобрачной четы и пользуется этим средством для своего обогащения и 3) солдат выживает из дома чертей (+ еще спасает царевну).

Для Каримова, — который, впрочем, находился в особых условиях, рассказывая мне сказки на чужом языке, — характерна еще страсть к трудным и, так сказать, ученым словечкам, вроде: библиотека, иеромонах, депеша, полигончик, нерьпы, рапорт и т. п. Ближайшею целью Каримова при этом было — блеснуть редким знанием русского языка (блеснуть передо мною и перед другими слушателями). Но, по-видимому, эта погоня за дешевым эффектом характерна для данного сказочника и вообще. Не знаю только, как он рассказывает свои сказки по-башкирски.

Еще о Каримове замечу здесь, что он, по его словам, знает и рассказывает также сказку «Монтекрист», то есть тут мы сталкиваемся с тем же самым явлением, с которым я встретился в 1902-м году в Яранском уезде Вятской губернии (Живая старина. 1903. № 3. С. 404).


Есть и еще один тип сказочников, представителем коего является Шешнев-отец. Это — сказочники без воображения и без дара слова, с одною памятью; «своих слов» у них нет. Они хранят выслушанную сказку как нечто окаменелое, мертвое, ничего к ней не прибавляя. Было бы хорошо, если бы они также ничего и не убавляли. Но память часто изменяет сказочнику. Сказка — это не то, что песня, где забытый стих вам сейчас же напомнят другие песенники или слушатели. Знатоки сказок редки, да и каждый из них знает лишь свои сказки. Сказочник вроде Шешнева, забыв одно место в сказке, теряет всю сказку, так как он не может заменить забытое чем-либо своим, что легко сделал бы на его месте Ломтев или даже Савруллин.

Шешнев, в полную противоположность описанным нами выше сказочникам, не вносит в сказку решительно ничего своего: он старается с буквальной точностью передать выслушанное им, и только; когда память изменяет ему, тогда он или делает пропуски, или же комкает целые эпизоды, заменяя поэтическую традицию голым прозаическим остовом сказки. То есть отношение к сказке тут почти такое же, каково отношение народа к заговорам: текст заговора, как известно, считается неприкосновенным, в нем нельзя ничего ни убавить, ни прибавить. Но заговоры не понятны народу, и если живы в народе (хотя и в сильно искаженном виде), так только благодаря тому, что они являются гораздо чаще письменными произведениями, а не устными.

Сказочных списков (подобных спискам заговоров) в народе, можно сказать, совсем не существует. Вот почему, в устах сказочников вроде Шешнева сказка представляется мне на краю могилы, умирающею.


Cтраница 1  2  3


Публикуется по изданию: Великорусские сказки Пермской Губернии. С приложением 12 башкирских сказок и одной мещерякской. Сборник Д.К.Зеленина. Издание подготовила Т.Г. Иванова, С.-Петербург, 1997, с. 583.

 

 


...назад              далее...